На абитуре в лите я жил в комнате с Саней Мызниковым и Витей Конвоевым.  (Кроме Конвоева с нами поступал Комиссаров – в списке их фамилии стояли рядом. Оба не поступили). Комната у нас была угловая (411?) в аппендиксе. Три кровати. Три стула. Два стола. На столе – лампа с грязно-жёлтым абажуром. Вероятно, помнит ещё Рубцова. Как впрочем и обои. И одеяла, сквозь которые можно читать. Читать можно было только днём. Потому что с наступлением темноты единственным источником света была та самая лампа. Электрическая розетка в комнате была тоже только одна. Поэтому лампу то и дело приходилось отрубать, чтобы закипятить воду на чай. Маленьким кипятильником. Так же варили и яйца. Яйца варили по одному. Кипятильником в кружке. И покупали по одному.

Времена были веселые – август 1998 года. Мы как-то в одночасье оказались чужими на празднике жизни по имени Москва. Денег и так было немного, а после 14 августа нашими «суммами» можно было пренебречь.

Спасал Останкинский пивоваренный – там, на проходной, «Жигулёвское» до конца сентября продавалось по 2.52 бутылка. После – не знаю. После мы разъехались.

Но мы отвлеклись от комнаты. В комнате было скучно. Мы уходили утром и возвращались затемно. Входили, задевая в темноте за стулья, нашаривали лампу, выключатель.

Однажды я вернулся один… Вошёл, чертыхаясь. Нашарил лампу. Нашарил выключатель. Щёлкнул. Ноль ампер. Нашарил вилку, нашарил розетку. Воткнул. Фига… Снова начал искать выключатель.

Однажды мальчик увидел в огне саламандру и сказал об этом отцу. Отец его ударил.

«За что?» - спросил мальчик. «Чтобы запомнил!» - ответил отец.

Вместо выключателя я наткнулся на что-то раскаленное. Это был кипятильник, вилку которого я перепутал с вилкой настольной лампы. Было больно. Я запомнил абитуру. Было темно и горячо.

Витя Конвоев не поступил и уехал. Я был в Питере. Саша – в Калуге. Кипятильник Витя забрал с собой. Только через несколько дней мы обнаружили, что он-таки оставил нам записку – на стене, прямо над нашей лампой под жёлтым абажуром.